ЧАЯНОВ, АЛЕКСАНДР ВЛАДИМИРОВИЧ (1888–1937) – советский экономист, основоположник крестьяноведения.

Родился 17 января 1888 в Москве. Отец Чаянова по происхождению крестьянин, стал московским купцом. В 1906 Чаянов поступил в Московский сельскохозяйственный институт и после его окончания в 1911 начал работать там преподавателем. Его специализацией стала аграрная экономика. В 1908 появилась первая печатная работа, посвященная кооперации в Италии. К окончанию института он опубликовал уже около 20 работ. Параллельно с научными трудами он занимался и практической работой – главным образом, в области льноводческой кооперации. Созданное при его активном участии в 1915 Центральное товарищество льноводов начало активно и быстро завоевывать рынок.

Чаянов никогда не был членом каких-либо партий, но участвовал в политической деятельности как представитель кооперативного движения. В 1917, накануне Октябрьской революции, Чаянов в течение двух недель входил в состав последнего Временного правительства как заместитель министра земледелия. После прихода к власти большевиков он, как и другие российские кооператоры, начинает с ними активно сотрудничать. В 1919 он возглавил Научно-исследовательский институт сельскохозяйственной экономики. В феврале 1921 он утверждается членом коллегии Наркомата земледелия, всерьез обсуждалось даже предложение В.И.Ленина включить его в число руководителей только что образованного Госплана. Весной 1921 он был членом комиссии, которая разработала и приняла «Основные принципы построения продналога».

На 1920-е приходится расцвет научной деятельности Александра Чаянова. В 1923, находясь в научной командировке за рубежом, он издал в Берлине свой главный научный труд – Учение о крестьянском хозяйстве. В 1925 эта книга была опубликована и в России под названием Организация крестьянского хозяйства. В эти же годы Чаянов издал ряд художественных произведений в жанре историко-мистической фантастики.

В конце 1920-х, когда началось усиление административно-командных принципов управления, Чаянова подвергли резкой критике как «неонародника». В 1928 его уволили с поста директора Института сельскохозяйственной экономики. В 1930 Чаянов, как и его коллега и близкий друг Н.Д.Кондратьев, был арестован по делу «Трудовой крестьянской партии»: Кондратьева объявили главой этой несуществующей подпольной партии, а Чаянова – ее активным участником. Парадоксально, что само название «Трудовая крестьянская партия» было взято из опубликованной в 1920 научно-фантастической повести Чаянова Путешествие моего брата Алексея в страну крестьянской утопии, в которой он описывал будущий строй «цивилизованных кооператоров». На закрытом процессе в 1932 профессора Тимирязевской академии А.В.Чаянова приговорили к 5 годам заключения. После 4 лет тюрьмы Чаянова сослали в Казахстан, где он начал работать консультантом в республиканском комиссариате земледелия. Однако пережить «великий террор» конца 1930-х он не сумел – его расстреляли в 1937. В 1987 после пересмотра дела «Трудовой крестьянской партии» все проходившие по нему, включая Чаянова, были реабилитированы.

Главная тема трудов Чаянова – изучение крестьянских хозяйств как особого социально-экономического уклада, отличающегося и от капиталистического и от социалистического типов хозяйствования.

В своей концепции семейно-трудового крестьянского хозяйства А.В.Чаянов рассматривал взаимоотношения крестьянского хозяйства с окружающей средой и приходил к выводу, что для него свойственны особые закономерности, отличающиеся от деятельности капиталистической фирмы. Главная задача крестьянина – не максимизация прибыли, а удовлетворение потребностей членов семьи. Соответственно, цель производства в крестьянском хозяйстве – это потребление, но не накопление. В Организация крестьянского хозяйства он доказал, что крестьянство стремится к увеличению валового дохода, а не к получению максимальной прибыли. Для объяснения хозяйственного поведения крестьян Чаянов использовал модель равновесия предельных выгод и предельных издержек, предложенную экономистами-неоклассиками. «…Мы можем установить, – писал он, – что степень самоэксплуатации [крестьянского] труда устанавливается некоторым соотношением между мерой удовлетворения потребностей и мерой тягости труда».

Большой вклад Чаянов внес в анализ дифференциации крестьянства. По его мнению, из-за демографических факторов уровень жизни крестьянской семьи меняется волнообразно. Так, в недавно образовавшейся молодой семье (муж, жена, малолетние дети) соотношение едоков и работников крайне неблагоприятно. Через некоторое время дети становятся полноценными работниками, в результате чего число едоков совпадает с числом работников. Это – самый благоприятный период в жизни крестьянской семьи: без применения наемного труда растут площади посевов, объем собираемой продукции, возрастают доходы, а расходы на бытовые нужды (жилье, отопление и др.) остаются прежними. Когда у второго поколения рождаются дети, то происходит распад большой семьи на молодые семьи. Соотношение едоков и работников снова изменяется, сокращается подушный посев, снижается и уровень потребления.

Отсюда Чаянов сделал вывод, что имущественная дифференциация крестьянских хозяйств в основном не носит социального характера. Он считал, что распространенная в советской экономической литературе схема трех классов (кулак, середняк, бедняк) слишком груба, так как сводит в одну кулацкую группу не только капиталистические, но и крепкие крестьянские хозяйства, использующие труд преимущественно членов своей семьи. В противовес этой ложной схеме Чаянов приводил свою, более дробную классификацию, включающую шесть типов хозяйств – 1). капиталистическое, 2). полутрудовое, 3). зажиточное или семейно-трудовое, 4). бедняцкое, 5). полупролетарское и 6). пролетарское. Основная масса крестьянских хозяйств в России, по его мнению, была представлена хозяйствами 2–4-го типов. Что касается характерных для «чистого» капитализма хозяйств 1-го, 5-го и 6-го типов, то они составляют явное меньшинство и не определяют «лица» деревни. Схожую – некапиталистическую – форму имеет дифференциация крестьянских хозяйств и в современных странах «третьего мира».

Для Чаянова характерно большое внимание к сельскохозяйственной кооперации. Хотя трудовое крестьянское хозяйство устойчиво, оно тормозит прогрессивное развитие. По его мнению, для подъема советской агроэкономики надо было объединять в кооперативы всех крестьян, кроме первой и шестой групп, с последующим ограничением и вытеснением эксплуататорских отношений и привлечением сельских пролетариев к семейно-трудовому хозяйствованию через предоставление кредита. По Чаянову, ценность кооперации двояка: она имеет, с одной стороны, антикапиталистическое содержание, освобождая крестьян от перекупщиков, а с другой – антибюрократическое, развивая трудовое самоуправление. Он выступал против огосударствления кооперативов и отстаивал их самостоятельность при решении хозяйственных вопросов.

Главным путем подъема эффективности аграрного сектора Чаянов считал развитие кооперации не по горизонтали (объединением многих одинаковых единоличных хозяйств в одно коллективное), а по вертикали – путем объединения производства, хранения, переработки и сбыта сельскохозяйственной продукции, покупки и обслуживания техники, племенной и селекционной работы и т.д. Выступая за вертикальную кооперацию, он очень критически относился к сталинским колхозам, предлагая вместо национализации земли передать ее в трудовую собственность без права купли – продажи.

Кооперативные концепции совпадали со многими идеями Ленина начала 1920-х, который при написании известной статьи О кооперации, вероятно, пользовался работами Чаянова. Однако в 1930-е идеи Чаянова разошлись со сталинским курсом, что стало причиной репрессий против самого Чаянова и его сторонников.

«Крестьяноведение» Чаянова на долгое время оказалось забытым. Лишь в 1960-е, когда началось изучение специфики «третьего мира», западные ученые неожиданно обнаружили, что еще почти полвека назад русский ученый раскрыл основные особенности, отличающие крестьянское хозяйство от капиталистического. Идеи Чаянова о вертикальной кооперации как оптимальном пути модернизации крестьянских хозяйств находят свое применение в современных странах «третьего мира».

Расстрелян 3 октября 1937.

В романе Чевенгур Андрей Платонов нарисовал картину Босха о Новой России в поисках счастья и земного рая. До 1913 года основной статьей дохода России был экспорт зерна.
В каждой деревне была своя община хлыстов и экономистов. Бонч-Бруевич неоднократно предлагал Ленину строить новое общество на основании общин хлыстов. Об этом говорили и многие экономисты того времени. При Сталине их объявили лжеучеными и врагами народа.
Началось тотальное уничтожение русского крестьянства, начался голод и коллективизация.
Есть ветхие опушки у старых провинциальных городов. Туда
люди приходят жить прямо из природы. Появляется человек -- с
тем зорким и до грусти изможденным лицом, который все может
починить и оборудовать, но сам прожил жизнь необорудованно.
Любое изделие, от сковородки до будильника, не миновало на
своем веку рук этого человека. Не отказывался он также
подкидывать подметки, лить волчью дробь и штамповать поддельные
медали для продажи на сельских старинных ярмарках. Себе же он
никогда ничего не сделал -- ни семьи, ни жилища. Летом жил он
просто в природе, помещая инструмент в мешке, а мешком
пользовался как подушкой -- более для сохранности инструмента,
чем для мягкости. От раннего солнца он спасался тем, что клал
себе с вечера на глаза лопух. Зимой же он существовал на
остатки летнего заработка, уплачивая церковному сторожу за
квартиру тем, что звонил ночью часы. Его ничто особо не
интересовало -- ни люди, ни природа, -- кроме всяких изделий.
Поэтому к людям и полям он относился с равнодушной нежностью,
не посягая на их интересы. В зимние вечера он иногда делал
ненужные вещи: башни из проволок, корабли из кусков кровельного
железа, клеил бумажные дирижабли и прочее -- исключительно для
собственного удовольствия. Часто он даже задерживал чей-нибудь
случайный заказ -- например, давали ему на кадку новые обручи
подогнать, а он занимался устройством деревянных часов, думая,
что они должны ходить без завода -- от вращения Земли.
Деревня заперла свои
хаты и вышла двумя отрядами на большак -- один отряд пошел
побираться к Киеву, другой -- на Луганск на заработки;
некоторые же повернули в лес и в заросшие балки, стали есть
сырую траву, глину и кору и одичали. Ушли почти одни взрослые
-- дети сами заранее умерли либо разбежались нищенствовать.
Грудных же постепенно затомили сами матери-кормилицы, не давая
досыта сосать.
Была одна старуха -- Игнатьевна, которая лечила от голода
малолетних: она им давала грибной настойки пополам со сладкой
травой, и дети мирно затихали с сухой пеной на губах. Мать
целовала ребенка в состарившийся морщинистый лобик и шептала:
-- Отмучился, родимый. Слава тебе, господи!
Игнатьевна стояла тут же:
-- Преставился, тихий: лучше живого лежит, сейчас в раю
ветры серебряные слушает...
Мать любовалась своим ребенком, веря в облегчение его
грустной доли.
Захар Павлович остался в деревне один -- ему понравилось
безлюдье. Но жил он больше в лесу, в землянке с одним бобылем,
питаясь наваром трав, пользу которых заранее изучил бобыль.
Все время Захар Павлович работал, чтобы забывать голод, и
приучился из дерева делать все то же, что раньше делал из
металла. Бобыль же всю жизнь ничего не делал -- теперь тем
более; до пятидесяти лет он только смотрел кругом -- как и что
-- и ожидал, что выйдет, в конце концов, из общего
беспокойства, чтобы сразу начать действовать после успокоения и
выяснения мира; он совсем не был одержим жизнью, и рука его так
и не поднялась ни на женский брак и ни на какое общеполезное
деяние. Родившись, он удивился и так прожил до старости с
голубыми глазами на моложавом лице. Когда Захар Павлович делал
дубовую сковородку, бобыль поражался, что на ней все равно
ничего нельзя изжарить. Но Захар Павлович наливал в деревянную
сковородку воды и достигал на медленном огне того, что вода
кипела, а сковородка не горела.
За лето Захар Павлович переделал из дерева все изделия,
какие знал. Землянка и ее усадебное прилежащее место было
уставлено предметами технического искусства Захара Павловича --
полный комплект сельскохозяйственного инвентаря, машин,
инструментов, предприятий и житейских приспособлений -- все
целиком из дерева. Странно, что ни одной вещи, повторявшей
природу, не было: например, лошади, тыквы или еще чего.
На сельских улицах пахло гарью -- это лежала зола на дороге
которую не разгребали куры, потому что их поели. Хаты стояли,
полные бездетной тишины; одичалые, переросшие свою норму лопухи
ожидали хозяев у ворот, на дорожках и на всех обжитых
протоптанных местах, где ранее никакая трава не держалась, и
покачивались, как будущие деревья. Плетни от безлюдья тоже
зацвели: их обвили хмель и повитель, а некоторые колья и
хворостины принялись и обещали стать рощей, если люди не
вернутся. Дворовые колодцы осохли, туда свободно, переползая
через сруб, бегали ящерицы отдыхать от зноя и размножаться.
Захара Павловича еще немало удивило такое бессмысленное
происшествие, что на полях хлеб давно умер, а на соломенных
крышах изб зеленела рожь, овес, просо и шумела лебеда: они
принялись из зерен в соломенных покрытиях. В село перебрались
также полевые желто-зеленые птицы, живя прямо в горницах изб;
воробьи же снимались с подножия тучами и выговаривали сквозь
ветер крыльев свои хозяйские деловые песни.
Наблюдая городские дома, Захар Павлович открыл, что они в
точности похожи на закрытые гробы, и пугался ночевать в доме
столяра.
Саша решил скоро прийти из города, как только наберет полную
сумку хлебных корок; тогда он выроет себе землянку рядом с
могилой отца и будет там жить, раз у него нету дома.
Кондаев шел среди улицы на
ту сторону села, где жила его душевная забота -- полудевушка
Настя пятнадцати лет. Он любил ее тем местом, которое у него
часто болело и было чувствительно, как сердце у прямых людей,
-- поясницей, коренным сломом своего горба. Кондаев видел в
засухе удовольствие и надеялся на лучшее. Руки его были
постоянно в желтизне и зелени -- он ими губил травы на ходу и
растирал их в пальцах. Он радовался голоду, который выгонит
всех красивых мужиков далеко на заработки, и многие из них
умрут, освободив женщин для Кондаева. Под напряженным солнцем,
заставлявшим почву гореть и дымить пылью, Кондаев улыбался.
Каждое утро он мылся в пруду и ласкал горб ухватистыми
надежными руками, способными на неутомимые объятия будущей
жены.
-- Ничего, -- довольствовался сам собою Кондаев. -- Мужики
тронутся, бабы останутся. Кто меня покушает, тот век не забудет
-- я ж сухой бык...
Кондаев гремел породистыми, длинно отросшими руками и
воображал, что держит в них Настю. Он даже удивлялся, почему в
Насте -- в такой слабости ее тела
-- живет тайная могучая прелесть. От одной думы о ней он
вздувался кровью и делался твердым. Чтобы избавиться от
притяжения и ощутительности своего воображения, он плыл по
пруду и набирал внутрь столько воды, словно в теле его была
пещера, а потом выхлестывал воду обратно вместе со слюной
любовной сладости.
Возвращаясь домой, Кондаев каждому встречному мужику
советовал уходить на заработки.
-- Город как крепость, -- говорил Кондаев. -- Там всего
вполне достаточно, а у нас солнце стоит и будет стоять в упор
-- какой же тебе урожай! Ты опомнись!
-- а ты как же, Петр Федорович? -- спрашивал мужик про
чужую судьбу, чтобы и себе найти ход.
-- Я калека, -- сообщал Кондаев. -- Я одной жалостью смело
могу прожить. А вот ты свою бабу уморишь, желвак-человек! Шел
бы в отход, а ей хлеб подводами отправлял -- прибыльное дело!
-- Да, пожалуй, что так и придется, -- нехотя вздыхал
встречный, а сам надеялся, что как-нибудь дома проживет:
капусткой, ягодой, грибками, разной травкой, а там -- видно
будет.
Кондаев любил старые плетни, ущелья умерших пней, всякую
ветхость, хилость и покорную, еле живую теплоту. Тихое зло его
похоти в этих одиноких местах находило свою отраду. Он бы хотел
всю деревню затомить до безмолвного, усталого состояния, чтобы
без препятствия обнимать бессильные живые существа. В тишине
утренних теней Кондаев лежал и предвидел полуразрушенные
деревни, заросшие улицы и тонкую почерневшую Настю, бредящую от
голода, в колкой иссохшей соломе. От одного вида жизни, будь
она в травинке или в девушке, Кондаев приходил в тихую ревнивую
свирепость; если то была трава, он ее до смерти сминал в своих
беспощадных любовных руках, чувствующих любую живую вещь так же
жутко и жадно, как девственность женщины; если же то была баба
или девушка, Кондаев вперед и навеки ненавидел ее отца, мужа,
братьев, будущего жениха и желал им погибнуть или отойти на
заработки. Второй голодный год поэтому сильно обнадеживал
Кондаева -- он считал, что скоро один останется в деревне и
тогда залютует над бабами по-своему.
Саша прокрался к могиле отца и залег в недорытой пещерке.
Среди крестов он боялся идти, но близ отца уснул так же
спокойно, как когда-то в землянке, на берегу озера.
Позже на кладбище приходили два мужика и негромко обламывали
кресты на топливо, но Саша, унесенный сном, ничего не слышал.
Из-за одной денежной платы оказалось
трудным правильно ударить даже по шляпке гвоздя.
Машинист-наставник знал это лучше всех -- он верил, что, когда
исчезнет в рабочем влекущее чувство к машине, когда труд из
безотчетной бесплатной естественности станет одной денежной
нуждой, -- тогда наступит конец света, даже хуже конца: после
смерти последнего мастера оживут последние сволочи, чтобы
пожирать растения солнца и портить изделия мастеров.

Саша, ты не спишь? -- волновался Захар Павлович. -- Там
дураки власть берут, -- может, хоть жизнь поумнеет.
Утром Саша и Захар Павлович отправились в город. Захар
Павлович искал самую серьезную партию, чтобы сразу записаться в
нее. Все партии помещались в одном казенном доме, и каждая
считала себя лучше всех. Захар Павлович проверял партии на свой
разум -- он искал ту, в которой не было бы непонятной
программы, а все было бы ясно и верно на словах. Нигде ему
точно ни сказали про тот день, когда наступит земное
блаженство. Одни отвечали, что счастье --
это сложное изделие, и не в нем цель человека, а в исполнении
исторических законов. А другие говорили, что счастье состоит в
сплошной борьбе, которая будет длиться вечно.
-- Вот это так! -- резонно удивлялся Захар Павлович. --
Значит, работай без жалованья. Тогда это не партия, а
эксплуатация. Идем, Саш, с этого места. У религии и то было
торжество православия...
В следующей партии сказали, что человек настолько
великолепное и жадное существо, что даже странно думать о
насыщении его счастьем -- это был бы конец света.
-- Его-то нам и надо! -- сказал Захар Павлович.
За крайней дверью коридора помещалась самая последняя
партия, с самым длинным названием. Там сидел всего один мрачный
человек, а остальные отлучились властвовать.

Пока Дванов писал, около его стола чего-то дожидался
крестьянин со своенравным лицом и психической, самодельно
подстриженной бородкой.
-- Все стараетесь! -- сказал этот человек, уверенный во
всеобщем заблуждении.
-- Стараемся! -- понял его Дванов. -- Надо же вас на чистую
воду в степь выводить!
Крестьянин сладострастно почесал бородку.
-- Ишь ты какой! Стало быть, теперь самые умные люди
явились! А то без вас не догадались бы, как сытно харчиться!
-- Нет, не догадались бы! -- равнодушно вздохнул Дванов.
-- Эй, мешаный, уходи отсюда! -- крикнул председатель
Совета с другого стола. -- Ты же бог, чего ты с нами знаешься!
Оказывается, этот человек считал себя богом и все знал. По
своему убеждению он бросил пахоту и питался непосредственно
почвой. Он говорил, что раз хлеб из почвы, то в почве есть
самостоятельная сытость -- надо лишь приучить к ней желудок.
Думали, что он умрет, но он жил и перед всеми ковырял глину,
застрявшую в зубах. За это его немного почитали.
Когда секретарь Совета повел Дванова на постой, то бог стоял
на пороге и зяб.
-- Бог, -- сказал секретарь, -- доведи товарища до Кузи
Поганкина, скажи, что из Совета -- ихняя очередь!
Дванов пошел с богом.
Встретился нестарый мужик и сказал богу:
-- Здравствуй, Никанорыч, -- тебе б пора Лениным стать,
будя богом-то!
Но бог стерпел и не ответил на приветствие. Только когда
отошли подальше, бог вздохнул:
-- Ну и держава!
-- Что, -- спросил Дванов, -- бога не держит?
-- Нет, -- просто сознался бог. -- Очами видят, руками
щупают, а не верят. А солнце признают, хоть и не доставали его
лично. Пущай тоскуют до корней, покуда кора не заголится.
У хаты Поганкина бог оставил Дванова и без прощания
повернулся назад.
Дванов не отпустил его:
-- Постой, что ж ты теперь думаешь делать?
Бог сумрачно глянул в деревенское пространство, где он был
одиноким человеком.
-- Вот объявлю в одну ночь отъем земли, тогда с испугу и
поверят.
Бог духовно сосредоточился и молчал минуту.
-- А в другую ночь раздам обратно -- и большевистская слава
по чину будет моей.
Дванов проводил бога глазами без всякого осуждения. Бог
уходил, не выбирая дороги, -- без шапки, в одном пиджаке и
босой; пищей его была глина, а надеждой -- мечта.
Утром Дванов ел в сельсовете пшенную кашу и снова видел
бога. Бог отказался от каши: что мне делать с нею, сказал он,
если съем, то навсегда все равно не наемся.
В подводе Совет Дванову отказал, и бог указал ему дорогу на
слободу Каверино, откуда до железной дороги двадцать верст.
-- Попомни меня, -- сказал бог и опечалился взором. -- Вот
мы навсегда расходимся, и как это грустно -- никто не поймет.
Из двух человек остается по одному! Но упомни, что один человек
растет от дружбы другого, а я расту из одной глины своей души.
-- Поэтому ты есть бог? -- спросил Дванов.
Бог печально смотрел на него, как на не верующего в факт.
Дванов заключил, что этот бог умен, только живет наоборот;
но русский -- это человек двухстороннего действия: он может
жить и так и обратно и в обоих случаях остается цел.
-- Ты что? -- спросил он Захара Павловича.
-- Хочем записаться вдвоем. Скоро конец всему наступит?
-- Социализм, что ль? -- не понял человек. -- Через год.
Сегодня только учреждения занимаем.
-- Тогда пиши нас, -- обрадовался Захар Павлович.
Человек дал им по пачке мелких книжек и по одному вполовину
напечатанному листу.
-- Программа, устав, резолюция, анкета, -- сказал он. --
Пишите и давайте двух поручителей на каждого.
Захар Павлович похолодел от предчувствия обмана.
-- А устно нельзя?
-- Нет. На память я регистрировать не могу, а партия вас
забудет.
-- А мы являться будем.
-- Невозможно: по чем же я вам билеты выпишу? Ясное дело --
по анкете, если вас утвердит собрание.
Захар Павлович заметил: человек говорит ясно, четко,
справедливо, без всякого доверия -- наверно, будет умнейшей
властью, которая либо через год весь мир окончательно построит,
либо поднимет такую суету, что даже детское сердце устанет.
-- Ты запишись, Саш, для пробы, -- сказал Захар Павлович.
-- А я годок обожду.
-- Для пробы не записываем, -- отказал человек. -- Или
навсегда и полностью наш, или -- стучите в другие двери.
-- Ну, всурьез, -- согласился Захар Павлович.
-- А это другое дело, -- не возражал человек.
Саша сел писать анкету. Захар Павлович начал расспрашивать
партийного человека о революции. Тот отвечал между делом,
озабоченный чем-то более серьезным.
-- Рабочие патронного завода вчера забастовали, а в
казармах произошел бунт. Понял? а в Москве уже вторую неделю у
власти стоят рабочие и беднейшие крестьяне.
-- Ну?
Партийный человек отвлекся телефоном. "Нет, не могу, --
сказал он в трубку. -- Сюда приходят представители массы, надо
же кому-нибудь информацией заниматься!"
-- Что -- ну? -- вспомнил он. -- Партия туда послала
представителей оформить движение, и ночью же нами были
захвачены жизненные центры города.
Захар Павлович ничего не понимал.
-- Да ведь это солдаты и рабочие взбунтовались, а вы-то
здесь при чем? Пускай бы они своей силой и дальше шли!
Захар Павлович даже раздражался.
-- Ну, товарищ рабочий, -- спокойно сказал член партии, --
если так рассуждать, то у нас сегодня буржуазия уже стояла бы
на ногах и с винтовкой в руках, а не была бы Советская власть.
"А может, что-нибудь лучшее было бы!" -- подумал Захар
Павлович, но что -- сам себе не мог доказать.
-- В Москве нет беднейших крестьян, -- усомнился Захар
Павлович.
Мрачный партийный человек еще более нахмурился, он
представил себе все великое невежество масс и то, сколько для
партии будет в дальнейшем возни с этим невежеством. Он заранее
почувствовал усталость и ничего не ответил Захару Павловичу. Но
Захар Павлович донимал его прямыми вопросами. Он интересовался,
кто сейчас главный начальник в городе и хорошо ли знают его
рабочие.
Мрачный человек даже оживился и повеселел от такого крутого
непосредственного контроля. Он позвонил по телефону. Захар
Павлович загляделся на телефон с забытым увлечением. "Эту штуку
я упустил из виду, -- вспомнил он про свои изделия. -- Ее я
сроду не делал".
-- Дай мне товарища Перекорова, -- сказал по проволоке
партийный человек. -- Перекоров? Вот что. Надо бы поскорее
газетную информацию наладить. Хорошо бы популярной литературки
побольше выпустить... Слушаю. А ты кто? Красногвардеец? Ну,
тогда брось трубку, -- ты ничего не понимаешь...
Захар Павлович вновь рассердился.
-- Я тебя спрашивал оттого, что у меня сердце болит, а ты
газетой меня утешаешь... Нет, друг, всякая власть есть царство,
тот же синклит и монархия, я много передумал...
-- а что же надо? -- озадачился собеседник.
-- Имущество надо унизить, -- открыл Захар Павлович. -- А
людей оставить без призора. К лучшему обойдется, ей-богу,
правда!
-- Так это анархия!
-- Какая тебе анархия -- просто себе сдельная жизнь!
Партийный человек покачал лохматой и бессонной головой:
-- Это в тебе мелкий собственник говорит. Пройдет с
полгода, и ты сам увидишь, что принципиально заблуждался.
-- Обождем, -- сказал Захар Павлович. -- Если не
справитесь, отсрочку дадим.
Саша дописал анкету.
-- Неужели это так? -- говорил на обратной дороге Захар
Павлович. -- Неужели здесь точное дело? Выходит, что так.
На старости лет Захар Павлович обозлился. Ему теперь стало
дорого, чтобы револьвер был в надлежащей руке, -- он думал о
том кронциркуле, которым можно было бы проверить большевиков.
Лишь в последний год он оценил то, что потерял в своей жизни.
Он утратил все -- разверстое небо над ним ничуть не изменилось
от его долголетней деятельности, он ничего не завоевал для
оправдания своего ослабевшего тела, в котором напрасно билась
какая-то главная сияющая сила. Он сам довел себя до вечной
разлуки с жизнью, не завладев в ней наиболее необходимым. И вот
теперь он с грустью смотрит на плетни, деревья и на всех чужих
людей, которым он за пятьдесят лет не принес никакой радости и
защиты и с которыми ему предстоит расстаться.
-- Саш, -- сказал он, -- ты сирота, тебе жизнь досталась
задаром. Не жалей ее, живи главной жизнью.
Александр молчал, уважая скрытое страдание приемного отца.
-- Ты не помнишь Федьку Беспалова? -- продолжал Захар
Павлович. -- Слесарь у нас такой был -- теперь он умер. Бывало,
пошлют его что-нибудь смерить, он пойдет, приложит пальцы и
идет с расставленными руками. Пока донесет руки, у него из
аршина сажень получается. "Что ж ты, сукин сын?" -- ругают его.
А он: "Да мне дюже нужно -- все равно за это не прогонят".
Лишь на другой день Александр понял, что хотел сказать отец.
-- Хоть они и большевики и великомученики своей идеи, --
напутствовал Захар Павлович, -- но тебе надо глядеть и глядеть.
Помни -- у тебя отец утонул, мать неизвестно кто, миллионы
людей без души живут, -- тут великое дело... Большевик должен
иметь пустое сердце, чтобы туда все могло поместиться...
Захар Павлович разжигался от собственных слов и все более
восходил к какому-то ожесточению.
-- А иначе... Знаешь, что иначе будет? В топку -- и дымом
по ветру! В шлак, а шлак -- кочережкой и под откос! Понял ты
меня или нет?..
От возбуждения Захар Павлович перешел к растроганности и в
волнении ушел на кухню закуривать. Затем он вернулся и робко
обнял своего приемного сына.
-- Ты, Саш, не обижайся на меня! Я тоже круглый сирота, нам
с тобой некому пожалиться.
Александр не обижался. Он чувствовал сердечную жажду Захара
Павловича, но верил, что революция -- это конец света.

Список можно продолжить на страницу. Это важная проблема эволюции и интеграции отражается на всех формах жизни. Власть большинства и стабильность растет до империи и разрушается в один день. Нарушая законы природы общество ждет расплата. У Петра был характерный указ не принимать на работу левшей, рыжих и кривых. Для них он создал кунсткамеру. Потом черная сотня новый побег из потомков опричников. Потом белая гвардия в эмиграции превращается в черную СС и уже вопрос выживет ли человечество сегодня?
Газета "Петрозаводский университет"
ПОГОВОРИМ О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ

Уже становится традицией один из февральских выпусков наших заочных дискуссионных посиделок приурочивать к празднику Св. Валентина и посвящать обсуждению разных "окололюбовных" тем. Причем темы мы выбираем, как правило, экстремальные, дабы не сливаться с потоком сентиментальной лирики, который захлестывает в эти дни всю прессу.

Не станет исключением и нынешняя дискуссия. На этот раз творческие люди выразят свое отношение к ... говоря политически-корректным языком, "лицам с нетрадиционной сексуальной ориентацией". Существование разноцветных "меньшинств" в нашем обществе уже давным-давно не является сугубо медицинской проблемой. Об этом поют модные эстрадные группы, об этом пишут газеты, претендующие на многочисленную читательскую аудиторию, на этой скользкой теме иногда строится политический компромат...

Так кто же они - "сексуальные меньшинства"? Исходит ли от них опасность, или их следует холить и лелеять как атрибут "цивилизованности"?

Ник Коровьев, просто тусовщик (г.Тамбов). Секс-меньшинства? В Древней Греции и Риме гомосексуальные отношения не осуждались. В Японии эпохи сегунов это тоже было вполне в порядке вещей, да и в связи с угрозой перенаселения Земли, будущее наверняка за гомо-семьей, тогда как гетеро-союзы будут осуждаться...

Всеволод Кузнецов, поэт (г.Саратов). ...Смотри, какой брюнет кудрявый, а вон блондиночка. Глянь, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!

...Не пиши левой рукой. Видишь, все пишут правой? Вот я тебе левую ручку привяжу, чтобы ты учился все делать как все, левша.

...А вот эти двое ребят с девушками не ходят, а только друг с другом. Мы раз проследили за ними, так они... "голубые"! Мы их потом отлупили...

Видимо, в нас сознательно заложен механизм спонтанной реакции на все необычное, как на опасное. Отсюда и агрессивное раздражение на рыжего, левшу, "голубого", "шибко умного", короче - не такого, как все. Это есть и в животном мире - зоологи знают. Так было, есть и будет: большинство и меньшинство - рыжее, "левое", интеллектуальное, сексуальное и прочее. Кстати, известно, что часть интеллектуального меньшинства - люди науки, литературы, искусства - одновременно входят в сексуальные меньшинства. Есть над чем поразмыслить, господа.

Итак, сексуальные меньшинства - кто они? Это люди с нестандартным подходом к некоторым субъектам окружающей реальности. Но не будем волноваться - они никогда не станут большинством.

Владимир Колотов, журналист (г. Ангарск, Иркутская обл.). Действительно, в последнее время приходится для себя как-то характеризовать это ...гм, явление, в силу нездоровой массовости, нескромности неславных его представителей. Так кто же они? Что это за "курская аномалия"?

Мне кажется, что наиболее адекватным определением этого явления может похвастаться писатель Г.П. Климов, который утверждает на основе своих длительных изысканий, что сексуальные извращения - одни из главных признаков дегенерации, вырождения человека. Ведь если отбросить все этические, физиологические аспекты "нетрадиционной ориентации", главным окажется то, что данный человек не будет иметь потомства. Таким образом, Природа (Бог) в силу определенных причин прекращает род какого-то конкретного человека, или, по крайней мере, дает сигнал о нездоровом генетическом наборе, скверной наследственности. Человеку же дано самому выбирать свою судьбу: или достойно и скромно нести свой крест, не плодя проблемного потомства и не принося вреда окружающим, либо самовозвеличиться, объявить свою особенность признаком избранности и человеческого гения.

Я тут незаметно перешел на творческих людей, но характерно, что действительно талантливые личности не выставляют напоказ свои грехи, будь то Петр Ильич Чайковский, Леонардо да Винчи или Фредди Меркюри - художники создают подлинные шедевры, наслаждаясь красотой которых, поклонники искусства не задумываются о земных страстях таланта...

Если например, послушать Шуру, Моисеева, посмотреть фильмы Параджанова - то в голову почему-то лезут именно такие, имеющие самое далекое отношение к конкретному творческому продукту мысли.

Если же говорить о незнаменитых "нетрадиционалистах", то следует заметить, что не так уж они и безобидны. Статистика свидетельствует, что среди них большое количество потенциальных садистов, маньяков. Все это взаимосвязано. Так что сегодня он целуется с другом в лифте, а завтра - там же зарежет маленькую девочку из-за простой зависти к ее здоровой природе.

И думаю, что не стоит называть эту болезнь любовью.

Сергей Трищенко, поэт (г. Белгород). Сексуальные отклонения - суть отклонения, противные естественному развитию организмов, так и не дают человеческой природе ничего с точки зрения сохранения человечества как вида. Своего рода болезнь. Есть дальтонизм, есть гомосексуализм. Почему-то прокаженные находятся в лепрозории, психически больные - в соответствующем месте, а "нетрадиционалы" свободно пропагандируют свою далекую от естественного хода вещей природу. Хочу, чтобы они осознали: они в тупиковой ветви эволюции, как бы им ни неприятно было это понимать.

Дмитрий Куликов, рок-музыкант (г. Тутаев, Ярославская обл.). Ну, лично я к ним не отношусь, но не отношусь и к тем, кто их всячески гоняет. По-моему, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. Я довольно лояльно к ним отношусь. Наверное, большинство из них - обыкновенные люди.

Одним словом, они такие же люди, как и мы, хотя, наверное... нет, они чаще гораздо несчастнее обычных людей. Не надо их гонять, бить, надо их пожалеть. Им и так не слишком сладко приходится...

От ведущего. Принадлежа к числу убежденных и стойких (назло всем превратностям судьбы) БОЛЬШИНСТВ, я гляжу на всю эту "розово-голубую" палитру отстраненно, как на одно из экзотических явлений природы, не вызывающее ни сочувствия, ни агрессивного неприятия. Если ты не насилуешь детей в темных подъездах и не бегаешь в костюме Адама по улицам, распугивая окрестных старушек, короче - не нарушаешь закона, ты можешь жить на здоровье с кем хочешь - хоть с насекомыми, без тебя "большевики" обойдутся, да еще и порадуются - одним конкурентом меньше...

Другое дело - раздувание нездорового ажиотажа вокруг "голубизны", в котором участвуют пресса и шоу-бизнес. Не знаю, как это сказывается на уровне нравственности в обществе, а вот на уровне культуры отражается очень даже заметно. Ну разве не грустно, когда в газетных кроссвордах Оскара Уайльда загадывают исключительно как "английского писателя, осужденного за гомосексуализм"? А образ П.И. Чайковского, давно уже в глазах обывателя превращенного из гениального композитора в буревестника сексуальной революции? (Ей-Богу, обидно за Петра Ильича - он ведь совсем не тем местом славу России зарабатывал!). Раздутая до невероятных размеров и во многом замешанная на элементарных комплексах, присущих большинству людей, "проблема" секс-меньшинств на самом деле должна волновать исключительно тех, кто занимается ею по долгу службы: медиков, психологов. Обычный же человек может всю жизнь прожить, ни о чем подобном не задумавшись - если, конечно, ему искусственно не навязать страха перед "голубыми" (составляющими ничтожную часть населения Земли!) наряду со страхом перед "жидомасонами", марсианами и т.п.

О. ГАЛЬЧЕНКО

Сергей Заграевский
Постигнет ли Санкт-Петербург участь Москвы?

И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом.

М. Лермонтов

Прежде всего констатируем, что Санкт-Петербург сейчас не менее привлекателен для бизнеса (и, соответственно, для инвестиций в недвижимость), чем Москва. Причин этому много, назовем лишь основные.

Во-первых, правительство России хотя и работает в Москве, но его костяк составляют (и, видимо, в обозримой исторической перспективе будут составлять) выходцы из Петербурга. Значит, извечный российский принцип «ну как не порадеть родному человечку» сейчас работает на развитие Питера. Да и съездить из Петербурга в Москву по любым делам становится все проще и проще (а когда появятся современная автострада и скоростная железная дорога, будет совсем просто). Бесконечные слухи о переезде правительства РФ в Петербург тоже подогревают процесс развития питерского бизнеса.

Во-вторых, Санкт-Петербург, в отличие от Москвы, пока еще не столкнулся с транспортным коллапсом (а спокойно доехать до работы – важная составляющая нормальной жизни любого делового человека). Москву душит сложившаяся еще с времен Ивана Калиты радиально-кольцевая структура (сеть улиц и, соответственно, транспортные потоки по мере приближения к центру уплотняются). Петербург же благодаря Петру I получил регулярную планировку и, соответственно, более равномерно распределенную транспортную нагрузку. Конечно, при постоянном нарастании количества автомобилей и регулярная планировка – не панацея, но все же пока что по Питеру ездить легче.

В-третьих, в былые времена серьезной проблемой для строительства больших современных офисных зданий в Петербурге являлись болотистые почвы. Ингерманландские болота с тех пор никуда не делись, но строительная техника научилась успешно справляться с их коварным нравом.

В-четвертых, Петербург обладает гораздо большими резервными территориями для нового строительства, чем Москва. Конституция России, объявившая эти два мегаполиса отдельными субъектами федерации, отделила их от соответствующих областей (которые в «нормальной» ситуации должны являться территориальным резервом для роста городов) и загнала в границы советского времени. А поскольку площадь Москвы составляет около 1000 кв. км при населении 13–18 миллионов человек, а Петербурга – примерно 1900 кв. км с 5–6 миллионами жителей, то, конечно, у города на Неве проблем с территориями под новое строительство гораздо меньше.

В-пятых, в Питере есть море, есть порт, да и вообще он ближе к Европе. Финляндия – так прямо рядом, можно купить там дачу и посещать ее на выходные (некоторые так и поступают, хотя пока что этот процесс тормозят проблемы с таможней на границе).

В итоге, если даже Петербург не станет официальной столицей страны, то статус «второй столицы» или «бизнес-столицы» ему обеспечен. Значит, инвестиции в петербургскую недвижимость, как и стоимость этой недвижимости, будут постоянно расти, пока не сравняются с московскими (возможно, даже превзойдут их).

Что же в этих условиях произойдет с историческим центром Санкт-Петербурга? Постигнет ли его участь исторического центра Москвы?

Чтобы сразу расставить все точки над «и», кратко охарактеризуем то, что произошло с Москвой.

Разрушение уникального города «сорока сороков» началось очень давно – еще в конце ХIХ века, когда Москву захлестнуло бурное и абсолютно бессистемное коммерческое строительство. На любой из московских улиц старые дома (от одного до трех этажей) стали соседствовать с «доходными домами», выстроенными в стиле эклектики или модерна. Общей для всех «доходных домов» была их повышенная этажность – до 7–8 этажей (зачастую выше старинных высотных доминант – церквей и колоколен). Улицы при этом не расширялись, и получались такие мрачные «колодцы», как, например, Обыденские переулки около Остоженки. А поскольку рядом с новыми домами оставались стоять и старые, то обязательные брандмауэры (глухие боковые стены, спасающие «доходный дом» в случае пожара в соседнем) весьма неэстетично оставались на виду.

Это была первая «волна новодела». Первая и, к сожалению, далеко не последняя.

Вторая «волна» накрыла столицу в конце двадцатых годов, когда «партия и правительство» приняли решение строить «образцовый коммунистический город» в историческом центре. Если бы Сталин успел реализовать все свои замыслы, то, к примеру, на месте Замоскворечья находились бы три широких «луча» – проспекты масштаба Кутузовского, застроенные зданиями «сталинского барокко». Какая уж там историческая застройка…

А гостиница «Москва»? Вроде бы уже примелькалась, и среди ее архитекторов стоит имя Алексея Щусева, и все же, если непредвзято посмотреть на соседство ее чудовищного фасада с башнями Кремля – этот, с позволения сказать, «архитектурный ансамбль» иначе, чем издевательством над историей России, не назовешь. Недавно ее полностью перестроили, сделали интерьеры ее муляжа более комфортабельными, но фасад, видимо, останется «висеть» над Кремлем на веки вечные. Может быть, когда-нибудь наши потомки догадаются хотя бы затянуть его в стекло…

Так и торчат посреди Москвы «вставные зубы» сталинской эпохи, образуя более-менее стройные (хотя эстетически весьма сомнительные) ансамбли только на Тверской, Кутузовском и некоторых набережных – и то не целиком. Провалилась и попытка Сталина создать новые высотные доминанты вместо либо снесенных, либо «задавленных» новыми домами «сорока сороков» – семи эклектичным имперским высоткам это оказалось не под силу ни в количественном, ни в качественном плане.

Следующая «волна» пришла в 1960–70-е годы. За примерами новых «вставных зубов» далеко ходить не надо – это и Дворец Съездов в Кремле, и Новый Арбат, и огромное количество новых многоэтажных домов (в лучшем случае кирпичных, в худшем – типовых панельных) в историческом центре. Даже пятиэтажные «хрущобы» умудрились проникнуть в центр, причем в немалом числе и зачастую на «красные линии» (как, например, на Шаболовке).

Что же осталось от исторической среды Москвы после этих трех «волн», и что изменила четвертая – в 1990–2000-е годы?

Скажем откровенно: после «триумфального шествия советской власти» от Москвы как единого исторически сложившегося архитектурного ансамбля не осталось ничего. Ни одного городского района, который мог бы быть назван архитектурно и эстетически цельным, в Москве давно уже нету. Ну, разве что Строгино или Северное Чертаново, только эстетика там еще более сомнительна, чем на сталинских набережных…

Поэтому четвертая «волна», обычно связываемая с именем мэра Юрия Лужкова, хотя и вызвала в условиях наступившей «свободы слова» значительный негативный резонанс в обществе, не оказала сколь-нибудь существенного влияния на облик исторического центра Москвы, к этому времени уже безнадежно изуродованного. Появившийся в это время девиз инвесторов, строителей и торговцев элитной недвижимостью «А из нашего окна площадь Красная видна» привел к определенному повышению среднестатистической этажности в центре (чтобы Кремль и Красная площадь были видны хотя бы из пары-тройки верхних этажей новых зданий), но «сталинки», а тем более новоарбатские «книжки» все равно остались более высокими. Ну, еще перекрыл архитектор Михаил Посохин-младший комплексом «Охотный ряд» «классический» вид на Кремль от гостиницы «Националь», ну, «въехал» офисный центр «Красные холмы» архитектора Юрия Гнедовского в ансамбль Красной площади, ну, встал над Патриаршими прудами безудержно изукрашенный комплекс «Патриарх» (архитектор Сергей Ткаченко), ну, строится сейчас на углу улиц Мосфильмовской и Пырьева по проекту архитектора Сергея Скуратова колоссальная высотка, нависающая над Воробьевыми горами… По сравнению с тем, что натворили в Москве Сталин, Хрущев и Брежнев, «деяния» эпохи Лужкова – просто мелочи. Терять исторической городской среде Москвы уже все равно нечего. «Сорока сороков» больше не будет, этот город мы давно и безвозвратно потеряли.

В Санкт-Петербурге ситуация была принципиально иной: первые три «волны» благополучно прошли мимо него.

До революции этажность нового строительства была законодательно ограничена высотой Зимнего дворца (нарушения, т.е. превышения этажности, были, но редко и ненамного). А в советское время исторической среде города на Неве вообще повезло: в сталинские времена государство целенаправленно проводило политику превращения Питера в провинцию (согласно наиболее употребительной версии, Сталин «боялся революционного ленинградского пролетариата»), а при Хрущеве и Брежневе было решено превратить центр Ленинграда в город-музей наподобие Суздаля – в целях массового привлечения советских и иностранных туристов. Соответственно, в отношении города проводился весьма щадящий строительный режим, более того – ленинградский центр (Адмиралтейская сторона до Обводного канала, почти весь Васильевский остров, почти вся Петербургская сторона, часть Выборгской стороны) де-факто был заповедной зоной. Впрочем, денег на развитие «города Ленина» в советское время выделялось сравнительно мало, так что никто особо и не пытался нарушить заповедную тишину старых питерских улиц.

Денег на развитие у Санкт-Петербурга не хватало и в 1990-е, так что четвертая «московская волна» дошла до него с запозданием на 5–7 лет. И только на рубеже тысячелетий стали появляться признаки того, что эта «волна» начала постепенно затоплять город.

Автор этой статьи в 2002 году делал доклад «Архитектура как искусство» на архитектурном форуме в Петербурге. Тогда еще масштаб питерских «новоделов» был невелик – несколько новых домов на задах Невского, несколько уродливых новодельных мансард на старинных домах, появление ярко-белых стеклопакетов среди «классической» коричневой оконной «столярки»… Но все же для профессионалов тенденция была ясна уже тогда, и когда обсуждение темы моего выступления на форуме было продолжено на «круглом столе», я предложил восстановить в Питере все охранные режимы советского времени, более того – объявить центр города заповедной зоной. В ответ на это тогдашний главный архитектор Санкт-Петербурга Олег Харченко демонстративно встал и покинул помещение, заявив во всеуслышание, что не может присутствовать там, где предлагается «такое».

Повторяю, это был 2002 год, и демарш г-на Харченко был одной из «первых ласточек». Сейчас, шесть лет спустя, процесс перерождения петербургской городской среды набрал темпы и идет семимильными шагами.

Естественно, никто не трогает и не тронет Зимний дворец, Главный штаб, Исаакиевский собор, Летний сад, Адмиралтейство, собор Спаса на Крови... Полагаю, рано или поздно городское правительство откажется и от реализации одиозного проекта охтинского газпромовского небоскреба, долженствующего нависать над «святая святых» – невскими панорамами городского центра.

Но ситуация с этим злосчастным небоскребом начинает сильно напоминать то, что произошло в начале 2000-х годов в Москве: мэр Лужков тогда предложил Мосгордуме присвоить художнику Александру Шилову звание почетного гражданина Москвы. Шума было много, Шилова в Думе с треском «прокатили», а тем временем «тихой сапой» было начато строительство нового здания для галереи «народного художника СССР» на Знаменке. Здания с грубым и эклектичным фасадом, выходящим на Кремль и соседствующим с «домом Пашкова»...

И поэтому я уже не сомневаюсь, что вся история с газпромовским небоскребом была придумана для «отвода глаз», в целях отвлечения внимания общественности от того, что сейчас «въезжает» в ландшафты питерского исторического центра такой же «тихой сапой», как некогда в ансамбль Боровицкой площади было включено упомянутое новое здание галереи Шилова. Так сказать, «правительство Санкт-Петербурга перенимает передовой опыт московских коллег».

Что же было «втихую» построено в бывших охранных зонах Петербурга за время обсуждения «громкого» газпромовского проекта? Много чего.

На Васильевском острове появились два новых высотных здания (по 16 этажей) так называемого «Биржевого комплекса». Соответственно, виды с Английской и Адмиралтейской набережных, с Троицкого моста оказались существенно видоизменены.

Сильно пострадала Шпалерная улица: она получила большой новодельный дом (№ 60), а ее перспективу перекрыла высотка на Охте (не газпромовская, но все равно достаточно крупная и несравненно худшей архитектуры). Самое неприятное, что на фоне этой высотки, если смотреть со Шпалерной, оказался Смольный собор. Погиб один из «классических» петербургских видов.

Панорамы улиц Кирочной, Парадной и Радищева оказались существенно измененными после постройки жилого комплекса «Парадный квартал». Соответственно, были нарушены виды со стороны Таврического сада и Потемкинской улицы.

Купол гостиницы «Ренессанс Балтик» на Почтамтской улице вторгся в панораму Исаакиевской площади и «навис» над клодтовским памятником Николаю I.

В ансамбль Владимирской площади «въехал» бизнес-центр «Регентхолл» и встал напротив собора Владимирской иконы Богоматери.

Около гостиницы «Санкт-Петербург» был возведен комплекс «Монблан», ставший новой высотной доминантой и, соответственно, изуродовавший панораму Невы.

На фоне этих грубых вмешательств в историческую среду петербургского городского центра элитные коттеджи, строящиеся в непосредственной близости от петергофского собора Петра и Павла, и высотка у станции метро «Старая деревня», нарушающая виды на Елагин дворец, кажутся «мелочами». Такое же впечатление «мелочи» производит «ползучее» увеличение этажности в центре – пока что только за счет мансард, которыми надстроены десятки домов.

А что будет, если газпромовскую высотку все же, не дай Бог, построят? Что тогда станет «мелочью» – «Биржевой комплекс» и «Монблан»? Тогда уже будет, действительно, «все дозволено».

А ведь охрана городской среды – дело гораздо более тонкое, чем охрана отдельного памятника архитектуры. Для Питера этот вопрос тем более актуален, что в городе очень мало «самодостаточных» памятников, являющихся самостоятельными архитектурными шедеврами, способными полноценно существовать в практически любой городской среде (как Успенский собор Аристотеля Фиораванти или собор Андроникова монастыря в Москве).

Такими памятниками, несомненно, являются Зимний дворец, Исаакиевский собор, Михайловский замок, Адмиралтейство... Но, например, здание Главного штаба – можно ли его вообразить вне ансамбля Дворцовой площади? Или Сенат и Синод – вне Сенатской площади, без Медного всадника и Исакия? А может ли существовать любое отдельно взятое здание на улице Росси вне ее ансамбля? Что такое Биржа без Стрелки и ростральных колонн? Да и Михайловский замок – можно ли его вообразить в другом ландшафте? И архитектурная пластика Исаакиевского собора более чем сомнительна вне градостроительного контекста. И Зимний дворец, и Адмиралтейство, какими бы «самодостаточными» шедеврами они ни были, уже невозможно представить без Дворцовой площади, без набережных Невы…

Власти Санкт-Петербурга пытаются уверить нас в том, что охране памятников архитектуры уделяется особое внимание. Будем считать, что в общем и целом это так, хотя в отношении ряда памятников можно привести информацию, опровергающую это положение.

Вот памятник федерального значения – «Новая Голландия». На его территории строится «Дворец фестивалей», проектная высота которого обещает «задавить» весь знаменитый ансамбль вместе с аркой Валлен-Деламота и Чевакинского.

А вот еще один памятник федерального значения – дом князя Лобанова-Ростовского (архитектор – Огюст Монферран). Он реконструируется под гостиницу с надстройкой мансардным этажом, уничтожением исторических интерьеров и сносом внутридворового корпуса.

Дом генерал-полицмейстера Чичерина тоже был памятником федерального значения, но недавно его понизили в статусе до регионального. Казалось бы, все равно он остался охраняемым памятником, – но нет. В ходе реконструкции значительная часть здания (в том числе уникальный овальный флигель XVIII века) была снесена. Теперь там плавательный бассейн.

Выявленный памятник архитектуры XVIII века – лавка Литовского рынка – недавно уничтожена при сносе квартала под вторую сцену Мариинского театра. А ведь ее архитектором был Кваренги...

Сняты с охраны и полностью снесены выявленные памятники архитектуры – дома на углу Невского проспекта и улицы Восстания, дома на Невском у отеля «Невский палас» (последние погибли из-за строительства гостиничного подземного паркинга).

А ради строительства уже упоминавшегося комплекса «Парадный квартал» были сняты с охраны и снесены казармы Преображенского полка на Парадной и Кирочной улицах.

Так что отношение петербургских властей к памятникам архитектуры, мягко говоря, оставляет желать лучшего. На фоне всех перечисленных сносов и «реконструкций» растрескавшиеся (вероятно, из-за соседних строек) Юсуповский дворец и дом князя Мурузи – всего лишь пресловутые «мелочи»: «Трещины? Так мы их рано или поздно заделаем. Развалятся фасады? Так воспользуемся московским опытом – построим муляжи! Чай, это не Успенский собор во Владимире и не церковь Покрова на Нерли…»

Да, наверное, можно и построить муляж – облик здания от этого практически не изменится, хотя закон в отношении памятников архитектуры все же предписывает вести исключительно научную реставрацию. В любом случае судьба каждого конкретного памятника сродни судьбе человека – есть и друзья, есть и враги, иногда человек подвергается смертельной опасности, иногда умирает, иногда погибает от рук убийц, этих убийц иногда судят… Но речь в этой статье идет прежде всего о городской среде.

Представим себе, что питерские памятники архитектуры никто не губит, наоборот – безупречно охраняет в соответствии со всеми законами, нормами и правилами. Но представим себе и то, что на месте каждого не являющегося памятником архитектуры здания в центре города построено нечто новое. Пусть даже очень интересное, пусть даже гениальное с точки зрения архитектурной пластики. Пусть даже с соблюдением норм этажности. Что останется от исторически сложившейся городской среды? Да ничего.

К сожалению, в Петербурге ситуация развивается именно в этом направлении. За последние два-три года даже на Невском проспекте, где, по идее, вообще не должно быть неохраняемой архитектуры, было разрушено шесть зданий (хотя и не памятников, но в условиях регулярности петербургской застройки – весьма существенных градостроительных элементов). Таким же образом были снесены многие дома и на Литейном, и на Вознесенском, и на Лиговском, и на Московском проспектах, и на набережных Мойки, Фонтанки, канала Грибоедова, и на Большой Морской, и на Кирочной.

И петербургские городские власти ничего не делают, чтобы остановить этот деструктивный процесс. Наоборот – способствуют ему, выдавая разрешения на снос исторических зданий, согласовывая новое строительство на их месте и усыпляя внимание общественности декларациями о якобы эффективной охране памятников архитектуры.

И, как ни печально, эта ситуация абсолютно объективна – ведь, по Марксу, любая власть выражает интересы господствующего класса, а ни для кого не секрет, что сейчас в России царит капитал, и постоянное вмешательство государства в дела бизнеса не меняет истинной сути сложившихся капиталистических общественных отношений. Наоборот – укрепляет их вместе с «вертикалью власти», создает, так сказать, «вертикаль власти и бизнеса».

Хорошо или плохо создание такой «двойной вертикали» – не берусь судить, и любые комментарии с моей стороны здесь были бы столь же дилетантскими, как если бы я взялся судить о том, почему Волга впадает в Каспийское море. О Волге должны рассуждать географы и гидрологи, о власти и бизнесе – политологи и экономисты. Так сказать, каждому свое.

Поэтому я не надеюсь, что власть и бизнес, привыкшие прислушиваться к политологам и экономистам, услышат голос историков архитектуры и реставраторов, ратующих за сохранение исторической среды Санкт-Петербурга. Я не надеюсь, что власть и бизнес услышат голоса тех людей со всего мира, которые привыкли ездить в город на Неве для того, чтобы «соприкоснуться с прекрасным». Более того – я не надеюсь, что процесс разрушения исторической среды Питера будет остановлен какими-либо заявлениями международных организаций, занимающихся охраной памятников архитектуры (ИККРОМ, ИКОМОС и др.), или даже вычеркиванием исторического центра города из «Списка всемирного культурного наследия ЮНЕСКО». Ну, пройдет это по газетам, россияне почитают и удивятся, что Петербург вообще был в этом списке. Если нет серьезного резонанса внутри страны, то ни на какое вмешательство извне уж точно рассчитывать не приходится. А внутри страны все слишком заняты своими делами. Нефть дорожает, инвестиции растут, бизнес развивается – большинству граждан, по большому счету, больше дела нет ни до чего.

Я надеюсь лишь на то, что власть и бизнес услышат голос разума.

Да, сейчас каждый инвестор, каждый строитель пытается зарабатывать деньги, возводя в охранных зонах элитную офисную и жилую недвижимость. Это, так сказать, краткосрочная перспектива: построил, продал, заработал, потом построил еще, продал еще, заработал еще, и так далее. Но потом… Что мы получим в долгосрочной перспективе?

Для ответа на последний вопрос ответим еще на один: почему коммерсанты стремятся во что бы то ни стало строить именно в исторической зоне? Естественно, потому что там дороже квадратный метр. А почему там дороже? Потому что зона историческая, то есть музейная, то есть престижная.

Получается, что на самом деле коммерсанты прекрасно понимают ценность исторической среды, только в условиях «стихийного капитализма» в России пренебрегают этим ради сиюминутной выгоды.

Но ведь, кроме сиюминутной выгоды, есть еще и перспектива. Вот построил в центре один новый дом один коммерсант, вот рядом построил другой дом другой коммерсант, вот третий, вот сто двадцать третий… Исторический центр постепенно заполняется новыми домами и… перестает быть историческим центром, более того – превращается в среду, крайне дискомфортную для проживания: мало парков, много транспорта, улицы узкие, дома высокие, воздух загазован, машины парковать негде, в детский сад или школу водить детей некуда... Словом, наличествуют все проблемы городского центра без его главной позитивной составляющей – «музейности».

И не произойдет ли тогда с владельцами элитной недвижимости в историческом центре Петербурга то же самое, что произошло с владельцами пентхаусов в первых трех корпусах престижного московского жилого комплекса «Алые паруса»?

Напомню: три огромных (этажей по тридцать) корпуса над строгинской поймой Москвы-реки были построены в конце 1990-х. На крыше каждого был не просто пентхаус, а целая вилла с собственным садом. Само собой, люди заплатили за право владения этими виллами колоссальные деньги – шутка ли, быть выше всех в радиусе нескольких километров и иметь возможность пить-гулять-веселиться-загорать на стометровой высоте в собственном саду, любуясь широкой панорамой Москвы!

А вскоре (через пару лет) рядом построили еще один огромный корпус. Этажей на десять выше. Вот и пейте-гуляйте-веселитесь-загорайте, уважаемые владельцы первых трех пентхаусов, когда на вас сверху с интересом смотрят жильцы еще десяти этажей, а солнце и панорама основательно перекрыты...

Вот примерно то же самое и происходит с владельцами элитной недвижимости в историческом центре, если центр перестает быть историческим.

Не будем забывать и про туризм. Это не только мощнейший стимул к развитию малого и среднего бизнеса – это улучшение имиджа страны в мире и, соответственно, инвестиционного климата. А много ли туристов поедет в Питер, если погибнет его историческая среда и он будет вычеркнут из «Списка всемирного культурного наследия ЮНЕСКО»? Это «здесь» не заметят исчезновение Питера из пресловутого списка, а «там» еще как заметят – не сомневаюсь, что позиция ЮНЕСКО попадет во все западные туристические путеводители…

Конечно, нельзя ожидать от каждого отдельно взятого коммерсанта, желающего построить что-нибудь в историческом центре Санкт-Петербурга, что он будет учитывать все эти факторы. К тому же многие (прежде всего разбогатевшие переселенцы из других регионов, у которых зачастую развивается «психология завоевателей» – этакие Чингис-ханы и Тамерланы) до сих пор мыслят на уровне «после нас хоть потоп». А полностью погубить историческую среду города, тем более такого размера, как Питер, вряд ли под силу одному поколению «завоевателей» (даже Сталин при всех гигантских масштабах его деятельности не успел окончательно уничтожить старую Москву, и это пришлось «доделывать» последующим руководителям СССР). Так что все негативные последствия бессистемного и хищнического нового строительства проявляются далеко не сразу, многие только спустя десятилетия замечают, что вокруг все изменилось и родной город стал чужим...

Но государство, независимо от того, интересы какого класса выражает его правительство, должно учитывать историческую перспективу, а не идти на поводу у сиюминутной выгоды. Да и владельцы недвижимости наверняка ведь собираются передать свою собственность детям и внукам – так не лучше ли ее передать вместе с уникальной исторической средой, существенно повышающей ценность этой недвижимости?