в 90 годы было уничтожено более 5000 архивов и 23000 библиотек по всей России. Сколько книг, проектов и документов сгорело в печах подсчитать невозможно. Культура и знания первого в мире проекта реформации христианства оказались утраченными навсегда. Отрывки из подобного периода эволюции православия- СТАРООБРЯДЧЕСКИЕ ПЕСНИ
28 июня 2008, 12:58


Более семи лет, с 1668 по 1676 год продолжалась осада царскими войсками хорошо укрепленного Соловецкого монастыря. Причиной послужил отказ монахов признать церковную реформу патриарха Никона. Со временем в монастыре нашли приют многие участники крестьянской войны, что углубило социальную природу восстания. На последнем этапе осадой монастыря руководил воевода Иван Мещеринов (в песне – Пешерский), относительно Салтыкова – исторических сведений нет. Монастырь был занят осаждавшими ночью, благодаря перебежчику, указавшему тайный вход; руководители и почти все уцелевшиее участники восстания казнены. Песня старообрядцев.

ОСАДА СОЛОВЕЦКОГО МОНАСТЫРЯ

Во Москвы-то было во царстве,
Во прекрасном государстве,
Перебор-то был боярам,
Пересмотр-от был воеводам.
Из бояр, бояр выбирали,
Воеводу-ту поставляли,
Воеводу-ту непростого,
Его роду же непростого,
Из бояр князь Салтыкова.
Воспроговорит-то государь-царь наш,
Алексей-сударь свет Михайлович:
«Уж ты гой еси, воевода!
Я пошлю тебя, воевода,
Ко монастырю святому,
Ко игумену честному:
Стару веру-ту порушите,
Стары книги истребите,
На огни вы вси сожгите».
Воспроговорит воевода:
«Уж ты гой еси, государь-царь наш,
Волексей ты, сударь Михайлович!
Как нельзя-то думой подумать
На свято ведь на это место,
На прекрасною кенорию,
Що на светов-то преподобных
Соловецких ведь чудотворцев».
Воспроговорит осударь-царь наш,
Алексей-от сударь Михайлович:
«Уж ты гой еси, воевода!
Прикажу я тебе казнити,
Руки, ноги же отпилити,
Буйну голову отрубити».
Воевода-та испугалсе,
Сам слезами же обливалсе:
«Уж ты гой еси, государь-царь наш,
Алексей же сударь Михайлович!
Погоди ты меня пилити,
Уж мне дай речь говорити.
Мне-ка дай же ты силы много,
Мне стрельцов, борцов, солдатов».
Що садилсе-то воевода,
Недалек он, свет, отъехал.
Он расплакалсе, сам раздумалсе:
«Хошь я смерть-ту — я приму же!»
Он раздумалсе воевода –
Во пути будто разнемогсе,
Он назад скоро воротилсе.
На то место-то накупалсе
Из бояр, бояр князь Пешерской;
Що садилсе-то воевода
Он во лёгоньки стружочки;
Потянули-то ветры буйны
С полудённую сторонку,
Уносило-то воеводу
Ко монастырю святому,
Ко игумену честному,
Как ко светам-то преподобным,
Соловецким же чудотворцам.
Как стрелял, стрелял воевода
Во соборну-то божью церковь,
Уронил-то тут воевода
Богородицу со престола.
Вси монахи-ти испугались,
По стенам-то вси побросались,
В одну келью-то собирались,
В одно слово-то говорили.
Говорил-то всё игумен:
«Вы не бойтесь-ко, мои дети,
Не страшитесь-ко этой страсти!
Мы по-старому ведь отслужим —
С Христом в царстве с им пребудём».
По грехам было сучинилось,
По тяжким грехам сотворилось:
Захотел-то ведь деревяга
В святом озера он купатьсе,
По веревкам через стену-ту опускатьсе;
Ище пал этот грешник
Он на сыру-то землю,
Он сломил свою праву руку,
Извихнул свою леву ногу.
Тут пришел к ёму воевода:
«Ты скажи-ко нам сущу правду:
Ище порохом-то ли доволён монастырь,
Ище пушками-то доволен ли,
Ище крепостью-то крепок ли,
Да людьми-то ведь он людён ли?»
Говорил-то тут деревяга:
«Он ведь крепостью-ту крепок,
Он людьми тольки не людён.
Попадите й вы, зайдите
Дровяным-то в стену окошком.
Как зашел-то воевода,
Рассказал как деревяга;
Он зачал тут, воевода,
Стару веру-ту порушил взял,
Стары книги-ти божьи изорвал всё,
На огни-ти он прижигал их;
Всих монахов прирубили,
В сине море-то пометали,
Над игуменом наругались:
Речист язык у его отрежут;
Через ночь было тако чудо -
Он ведь сделался весь здравой;
Они взели его убили -
Как небесно царство купили.
Во ту пору-ту, во то время,
В саму в ту ведь в тёмну ночку
Ище к нашему царю жо
К Олёксею-то свет Михайловичу,
Как приходят к ёму два старца,
Как хотят-то его убити,
Руки, ноги да отпилити;
Говорят ёму таки речи:
«Уж ты гой еси, государь-царь,
Олексей ты сударь Михайлович!
Не разорей-ко ты старой веры».
Посылат-то ведь царь же скоро,
Он гонцов-то скоро, солдатов:
«Старой веры не разоряйте,
Вы ведь книг-то не разрушайте,
На огни-то не разжигайте,
Вы монахов-то не рубите».
Ище стретили воеводу
В славном городе во Вологды.
Воевода-то разболелсе,
Он в худой-то боли скончалсе.
Государь-от, государь наш царь,
Олексей свет сударь Михайлович,
За воеводой собиралсе,
Жисть своёй жизнью скончалсе.
Понесли его в божью церковь, -
Потекло у ёго из ушей-то,
Потекла у ёго всяка гавря;
Ище уши-ти затыкали
Всё хлопчатой белой бумагой.

Распухший от нефтяных денег Санкт Петербург это уже и не Санкт Петербург вовсе, а анти социальный объект. Предложениям- законсервировать исторический центр города, сохранить силуэт и облик старого города, сохранить жителей в результате рискованной градостроительной политики- не быть пусту. Город будущего Санкт Петербург это реставрация зданий советского перида, сталинок, хрущевок и брежневок. На первых этажах открытие бизнес офисов вне центра города. Переселение власти в народ и спальные районы. Консервация и наблюдение с подробной цифровой фиксацией энтропии центра и полное запрещение автотранспорта. Развитие велоструктуры и велотранспорта в том числе и на воде. Строительство современных зданий в спальных районах и ленинградской области. Закрытие традиционных заводов и производств с переходом к сетевым виртуальным рабочим местам на дому. Все начиналось с проекта Музыкальный купол Окно в Санкт Петербург. Встреча с Марголисом и работа в детском доме. Сохранение города кладбища-музей для горожан, в центре здания-сады на крышах и балконах встретят туристов. Счастливые лица блокадниц и светлые лица детей- образ будущего Петербурга. Все на своих местах. Новые технологии без цемента и сварки. Супер прочные материалы. Новая органическая архитектура для людей. России деньги не давать и не брать. Коммунизм ТЕЛА сегодня. Капитализм в России строили, хотели, как лучше, а получилось, как всегда.
Свободу Питеру от квази стратегических инвесторов. Действуй локально-думай глобально.
ЮНЕСКО, ООН не спи. Потеряв Питер мир потеряет бойца.

Гениальный русский поэт Николай Клюев. Он был от Хлыстов. В своей поэтической биографии "Гагарья Судьбина он писал:...А в Соловках я жил по два раза. В самой обители жил больше года без паспорта, только по имени...Вериги я на себе тогда носил девятифунтовые,..без 400 земных поклонов дня не кончал. Икона Спасова в углу келейном от свечи да от молитвы словно бархатом перекрыласъ...Люди приходили ко мне, пахло от них миром мирским, нудой житейской....Раз под листопад пришел ко мне старец с Афона в седине и ризах преподобнических, стал укором укорать меня, что не на правом я пути, что мне нужно во Христа облечься, Христовым хлебом стать и САМОМУ ХРИСТОМ БЫТЪ." Как мы видим миросозерцание Клюева эзотерично. Но в глубине души аскета Клюева жили сильные страсти и жадность к радостям земной жизни. Он от этого и страдал и мучился , боролся с пороком собственной души (он принадлежал голубым, влюблённый в Есенина) но не сдавался. В 1904 году он писал:

Мне нужно вновь переродится,
Чтоб жить, как все, - среди страстей
Я не могу душой сродниться
С содомской злобою людей
.....Куда наступит день отрадный
Не будет литься больше кровь
И в нашу жизнь как свет лампадный
Прольется чистая любовь ?

Ганс Вурст он же Трикстер слуга двух господ Фауста и Мефистофеля.
Это образ правой половины мозга и мистического восприятия мира во сне и в детстве.
Этот персонаж всегда в роли еретика и отступника в России послужил образом русского модерна и авангарда через мистические секты бегунов и хлыстов от беспоповцев и староверов. Петр и Петрушка та же пара. Когда Петр он же антихрист уничтожал и консервировал уродов, рыжих, юродивых и кривых в кунсткамере, в народном театре сатиры Петрушка убивал его чиновников. Самый радикальный трикстер в Англиканской церкви- Панч. Гете всю жизнь развивал этот сюжет, как самое сильное впечатление детства о кукольном театре с Ганс Вурстом. Отсутствие сатиры сегодня и всё более редкие персонажи типа Бивиса и Батхеда больше говорят о политике и религиозных войнах чем любые другие.
О проекте Фауст и вечном грибе созданным дураком и неряхой уже много написано. Интересна реакция детей разного возраста на Петрушку. В детстве Белый кричал от ужаса, Бенуа столбенел от удивления. Современные дети не менее впечатлительны.

Пол Радин.Трикстер. Исследование мифов североамериканских индейцев

с комментариями К.Г. Юнга и К.К. Кереньи.
Нелегко писать об образе Трикстера в мифологии американских индейцев в ограниченных рамках комментария. Когда, много лет назад, мне впервые встретился классический в этой области труд — «Создатели удовольствий» Адольфа Бандельера — я был поражен приведенными там европейскими аналогиями: карнавальными обычаями средневековой церкви, с их перевернутым иерархическим порядком, который по-прежнему присутствует в карнавалах, проводимых в наши дни студенческими обществами. Что-то от этого противоречивого духа можно уловить и в средневековом обозначении дьявола «simia dei» (обезьяна Бога), и в его фольклорной характеристике «простака», которого «надувают», «обводят вокруг пальца». Любопытное сочетание присущих Трикстеру черт можно обнаружить в алхимическом образе Меркурия: например, его любовь к хитрым шуткам и злым проказам, способность изменять облик, его двойственная — наполовину животная, наполовину божественная — натура, то, что он был подвержен всем видам мучений, и, не в последнюю очередь, его приближенность к образу спасителя. Эти качества делают Меркурия демоническим существом первобытных времен, даже древнее, чем Гермес. Его проказы в какой-то степени уподобляют его некоторым фольклорным персонажам, известным нам из сказок: Мальчику-с-пальчик, глупому Гансу или шутообразному Гансу-колбаснику, который вообще является отрицательным персонажем, но благодаря своей глупости умудряется достичь того, что другим не под силу, несмотря на все их старания. В сказке братьев Гримм дух Меркурия позволяет обмануть себя крестьянскому парню и вынужден заплатить ему за свою свободу драгоценным даром исцеления.


Поскольку всё мифологические персонажи соотносятся с внутренним психическим опытом и изначально происходят из него, неудивительно, что в сфере парапсихологии можно обнаружить некоторые явления, напоминающие нам о Трикстере. Они связаны с тем, что называют полтергейстом, и встречаются повсюду и во все времена в среде детей дошкольного возраста. Проказы полтергейста известны так же хорошо, как его глупость или бессмысленность его «сообщений». Способность менять облик также, по-видимому, является одним из свойств полтергейста — нередки рассказы о его появлении в виде животных. Поскольку иногда полтергейст называет себя душой в аду, с ним связан и мотив страдания. Его универсальность соизмерима, если можно так сказать, с универсальностью шаманства, которому, как мы знаем, принадлежит целая феноменология спиритуализма. Что-то от Трикстера и Петрушки, несомненно, присутствует в характере Шамана или знахаря, ибо и он любит зло подшутить над людьми — лишь затем, чтобы пасть жертвой мести тех, кому он навредил. По этой причине его профессия часто представляет опасность для его жизни. Кроме того, шаманские обряды и сами по себе бывают связаны со значительным риском для исполнителей, если не с настоящей болью. Во всем мире во всех событиях «становления шамана» так часто фигурируют страдания и тела и души, что нетрудно предположить, какую психическую травму они могут повлечь за собой. Отсюда вытекает его «близость к спасителю», и это только подтверждает мифологическую истину о том, что исцелять может лишь тот, кто и наносит раны, и сам ранен, и что только страдающий может отвести страдание.

Эти мифологические черты распространяются даже на высшие области человеческого духовного развития. Если мы рассмотрим, к примеру, демонические черты, присущие Яхве в Ветхом Завете, мы найдем в них немало того, что напомнило бы нам о непредсказуемом поведении Трикстера у Заппы это Грегори Пекори в Студио Тан, об устраиваемых им бессмысленных оргиях разрушения и причиняемом самому себе страдании — вместе с его постепенным превращением в спасителя и одновременным очеловечиванием. Именно это преобразование бессмысленного в осмысленное открывает нам компенсаторное отношение, в котором фигура Трикстера находится по отношению к фигуре святого: именно оно было причиной существовавших в раннем средневековье странных церковных обычаев, основанных на воспоминаниях об античных сатурналиях. В основном они отмечались сразу за Рождеством Христовым — то есть в новогодние дни — пением и танцами. Этими танцами были поначалу безобидные tripudia (пляски) священников, младшего духовенства, детей и младших дьяконов, проводились они в церкви. Выбирался ерiscopus puerorum (детский епископ), его облачали в епископскую мантию. Под радостные возгласы собравшихся он наносил визит архиепископу в его дворце и раздавал из окна епископские благословения толпе. То же происходило во время пляски младших дьяконов и во время танцев, посвященных другим санам. К концу двенадцатого столетия танец младших дьяконов уже выродился в festum stultorum (праздник дураков). Хроника за 1198 год говорит, что на празднике Обрезания в соборе Парижской богоматери было совершено «такое множество непристойностей и позорных дел», что святое место было осквернено «не только бесстыдными шутками, но даже и пролитием крови». Напрасно папа Иннокентий III яростно выступает против этих «безумных насмешек над

клиром» и «бесстыдного неистовства их представлений». Почти три столетия спустя (12 марта 1444 года) письмо парижского Теологического факультета всем французским епископам по-прежнему посылало проклятья этим празднествам, на которых «даже священники и клирики выбирали архиепископа, или епископа, или папу и называли его папой дураков (fatuorum papum)». «Посреди божественной службы люди в гротескных масках, в обличий жен, львов и фигляров исполняли свои пляски, распевали хором непристойные песни, ели жирную пищу на алтаре, рядом со священником, служащим мессу, играли в кости, жгли вместо благовоний в кадильницах смердящую башмачную кожу, скакали и носились по всей церкви»*.

Неудивительно, что эти настоящие шабаши ведьм пользовались огромной популярностью, и церкви понадобилось значительное время и усилия, чтобы избавиться от этого языческого наследия**.

В некоторых местах, по-видимому, даже священники участвовали в «libertas decembrica», как назывался праздник дураков, несмотря на то (а может быть, благодаря тому), что именно более древний слой сознания мог в этом случае позволить себе все что угодно вместе с подобной языческой дикостью,
Эти обычаи, по-видимому, прямо скопированы с языческого праздника, известного как «Cervula» или «Cervulus». Он отмечался в январские календы и был чем-то вроде новогоднего фестиваля, во время которого люди обменивались «strenae» (etrennes, подарками), переодевались животными или старухами, и танцевали на улицах, исполняя песни к веселью всех остальных. Согласно Дю Канжу (там же, статья cervulus), песни были святотатственного содержания. Это происходило даже в непосредственной близости собора св. Петра в Риме.

Эти церемонии, открывающие нам дух Трикстера в его изначальной форме, видимо, вымерли к началу шестнадцатого столетия. В любом случае, в период с 1581 по 1585 год церковью были выпущены различные постановления, которые запрещали не только festum puerorum, но и выборы episcopus puemrum.

Наконец, мы должны упомянуть в связи с этим о festum asinarium, который, насколько мне известно, праздновался в основном во Франции. Хотя он считался сравнительно безобидным празднеством в память о бегстве Марии в Египет, отмечали его довольно необычно, что давало повод считать его чем-то кощунственным. В Бовэ ослиная процессия входила прямо в церковь**. В конце каждой части мессы (Входная, Господи, помилуй, Слава в Вышних Богу и т.д.), которая следовала за этим, вся паства ревела по-ослиному, т.е. все вместе кричали «И-а» («hac modulatione hinham concludebantur»). В кодексе, датируемом приблизительно одиннадцатым столетием, говорится: «В конце мессы, вместо слов "Ite missa est", священнику нужно было три раза прокричать по-ослиному (ter hinhamabit), а вместо слов "Deo gratias" пастве нужно было трижды ответить "И-а" (hinham)».

Дю Канж пишет, что чем несуразнее казался обряд, тем большее воодушевление он вызывал у участников. В других местах осла покрывали расшитой золотом попоной, края которой поддерживали «почитаемые каноники», другие присутствующие должны были «облачиться в соответствующие праздничные одеяния, как на Рождество». Поскольку существовала тенденция наделять осла символическим родством с образом Христа и поскольку с древнейших времен бог евреев в простонародье воспринимался как осел — предрассудок, который распространился на самого Христа**, что видно из псевдо-распятия, нацарапанного на стене Имперской Кадетской Школы, располагавшейся на Палатине — опасность териоморфизма была слишком очевидна. Даже епископам было не под силу вытравить этот обычай — до тех пор, пока, наконец, он не был строго запрещен «auctoritas supremi Senatus». Его богохульство видно также и из ницщевского «Праздника осла», сознательно богохульственной пародии на мессу*** .

Эти средневековые обычаи в совершенстве демонстрируют роль Трикстера, и когда они, наконец, вышли за пределы церкви, то вновь возникли в светской сфере в итальянских театральных представлениях в лице тех комических персонажей, которые часто украшали свои костюмы огромными фаллическими символами и забавляли далеко не ханжескую публику непристойностями в подлинно раблезианском духе. Гравюры Калло сохранили эти классические фигуры для потомков — это Пульчинелла, Кукоронья, Чико Сгарра и прочие*.